Глава 5. Многообразие опыта и опыт многообразия

95

философии Витгенштейна, нашло отчетливое выражение у Дж. Дьюи. Уже Ч.С. Пирс подверг критике картезианскую само­очевидность внутреннего опыта. Дьюи дает критический анализ предшествующих концепций опыта¹, обнаруживая в них ограни­ченность исключительно эпистемологическим анализом. Он име­ет в виду, что опыт нельзя рассматривать лишь в контексте тех или иных фактов сознания, познавательных способностей, значений. Опыт - это всегда объективация сознания в языке, деятельности и коммуникации. И потому не правы сторонники и эмпиризма, и рационализма, которые начинают не с опыта как такового, а с рефлексивной конструкции, выдаваемой за опыт.

Конечно, такой упрек можно бросить всей философии, по­скольку она не свободна от предпосылок; она начинает и заканчи­вает определенными концептуализациями, лишь в промежутке обращаясь к данным науки и повседневности. И Дьюи требует от философов пересмотра такого положения вещей. Нужно исходить из феноменологии опыта, из фактов социальной реальности, уста­новленных социальными науками, согласно которым опыт «ана­логично жизни и истории включает то, что люди делают и от чего страдают, к чему стремятся, что любят, терпят и во что верят, а еще и то, как люди действуют и как действуют на них, и также формы, в которых они действуют и страдают, надеются и радуются, видят, верят, воображают»². Дьюи, ссылаясь на этнографические иссле­дования древних племен, подчеркивает изменчивость и опасность их бытия, его зависимость от множества природных и социальных случайностей и соответственно значимость таких понятий, как «удача», «случай», «судьба». И ситуация в наши дни едва ли изме­нилась. Для социологов стало общим местом, что мы живем в «об­ществе риска» (У. Бек) и ни наука, ни философия ничего не могут с этим поделать.

Итак, опыт, казалось бы, отличается от теоретических умопо­строений тем, что в нем правит не логика, а социально-историче­ская стихия становления. Опыт - это не природа, а история в том смысле, что он есть социокультурный феномен, который содержит в себе прошлое и предвосхищает будущее. Опыт - это реальное многообразие на стыке природы и культуры, исходная человече-

¹ DeweyJ. Experience and Nature. Chicago ; L., 1929. P. 5-39.

² Ibid. P. 8.

96

Раздел I. Категориальные сдвиги

Глава 5. Многообразие опыта и опыт многообразия

97

екая реальность. И вместе с тем это то многообразие, которое отли­чает собственно развитую культуру, т.е. это множество практик, обогащенных мыслительной работой. А экзистенция - не свойство некоего отдельного типа опыта, ибо всякий опыт экзистенциален; это опыт переживания и овладения неопределенностью, которая есть фундаментальный признак человеческого бытия. Но его сле­дует истолковывать не «приватно», а «натуралистически».

«Опыт, когда он случается, так же зависит от объективных ес­тественных событий, физических и социальных, как и какой-ни­будь дом. У опыта есть свои собственные объективные и опреде­ленные черты; он и могут быть описаны без отсылки к субъекту по­добно тому, как дом может быть кирпичным, иметь восемь комнат и проч., независимо оттого, кто им владеет. Однако в некоторых целях и с учетом последствий важно учитывать дополнительное качество личной собственности на недвижимость, и такова же си­туация с "опытом"... сказать "я приобрел опыт" или "я думаю" бу­дет неточно и неверно. "Это воспринимается (it is experienced)" или "мыслится" - значительно более верное выражение»¹.

Так стремление к натурализации опыта приводит Дьюи к объе­динению в опыте и практики, и сознания, и он утрачивает свою специфику, сливаясь по смыслу со всеми фундаментальными фи­лософскими категориями. Дьюи, колеблясь между натурализмом и культурцентризмом, не создал, как и прагматизм в целом, последо­вательной концепции опыта. Но возможна ли таковая вообще?

Смерть опыта?

Может быть, последовательный эмпиризм и возможен, но он должен пройти горнило еще более жесткой критики. И здесь эста­фету Дьюи на свой лад подхватывает Куайн, при этом резко сужая горизонт анализа в стиле той самой «технической философии», которой пренебрегал его предшественник. На пути к последова­тельному обоснованию эмпиризма Куайн выделяет и подвергает критике две главные догматические установки²: водораздел между

¹ DeweyJ.Op.cit. Р. 232.

² См.: Куайн У. Две догмы эмпиризма // Слово и объект. М., 2000.

аналитическими и синтетическими суждениями и возможность редукции теоретических высказываний к высказываниям о непо­средственном чувственном опыте. Позитивным следствием кри­тики первой догмы является тезис о том, что всякое высказыва­ние, не являющееся строго логической тавтологией (А = А), пред­полагает определенное приращение знания. Рассуждение типа 25x25 = 625, будучи, по видимости, аналитическим, дает новое знание, если человек помнит значение квадратных корней только в пределах таблицы умножения. И в некотором смысле оно не только относится к синтетическим суждениям, но содержит и апостериорный компонент. Ведь результат его не очевиден сам по себе, будучи продуктом опыта мышления, т.е. определенной дея­тельности, усилия, труда. Отсюда один шаг до эмпирической ин­терпретации даже математического знания как особого типа опы­та; этим путем пойдут позднее и Крипке, и Блур.

Развенчание второй догмы имеет в качестве следствия обосно­вание специфики теоретического знания. Ведь суждения теорети­ческого языка не могут быть аналитически разложены, т.е. редуци­рованы к высказываниям об эмпирических данных. И это понят­но, поскольку чисто аналитические процедуры отныне вообще работают не так, как раньше: они, как следует из опровержения первой догмы, дают новое знание. Не редуцировать к чувствен­ным данным, но вывести некоторое количество следствий - вот что можно сделать с теоретическими высказываниями. Важно, что полнота следствий недоказуема, всегда есть риск натолкнуть­ся на новое следствие, и здесь приходится действовать индуктив­но, т.е. опять накапливая опыт.

Холизм, провозглашаемый Куайном, — это переход от двух­уровневой концепции знания (опыт-теория) к континууму, в ко­тором и опыт, и теория имеют разные степени и переплетены между собой самым сложным образом. Это отказ от элементарист-ского подхода, который напрашивался сам собой после Вит­генштейна и Выготского и чуть позже был обоснован Куном на материале истории науки. Это значит, что эпистемологическому анализу подлежат не отдельные элементы (опыт, теория, впечат­ление, идея, рассудок, разум, воображение, интуиция и проч.), а большие массивы знания (парадигмы, темы, исследовательские программы). Цитируемый ниже пассаж кажется заимствованным у австрийского философа или у русского психолога: «Идея опре-

98