Раздел IV. Полемика

мается критикой субстанциалистского подхода к сознанию, даже если при этом и сохраняется понятие духовной субстанции. Ведь отрицание субстанции языка Соссюром подразумевает всего лишь отказ от жесткой связи между смыслом и значением языко­вого выражения, с одной стороны, и его материально-веществен­ным носителем — с другой. А то, что идеи жестко не связаны со своими материальными воплощениями, знали, как я полагаю, уже с момента возникновения философии. Последняя подвергла критике магию и миф, для которых знак, символ, слово неразрыв­но слиты с предметом. В этом смысле драма 25-летнего молчания Соссюра выглядит не менее трагично, но более объяснимо — он плохо изучал историю философии и, наверное, вообще не читал тех книг, уже на первых страницах которых не была сформулиро­вана исчерпывающая система исходных аксиом.

Во многом и разочарование В.Я. Проппа по поводу заимство­ванного им из биологии термина «морфология» основано на недо­разумении. Только наивный материалист способен огорчиться, узнав, что строение, структуру, форму (таковы помимо прочих ре­ференты греческого термина «морфе») имеют только материаль­ные предметы. Всем остальным достанет воображения понять, что слово «морфология» используется как метафора не только по отношению к культурным, но даже и к природным объектам. Ка­кова «подлинная структура» почвы? Звезды? Атома? Нейрона? Можно ли вообще полностью противопоставить друг другу струк­туру и функцию?

Эйнштейн говорит о том, что гравитация не связана со свойст­вами тех тел, на которые она действует (это уточнение в силу са­моочевидности отсутствует у Эйнштейна). М.А. Розов использует тезис Эйнштейна для далеко идущей аналогии, не обращая вни­мания на важность выделенного нами уточнения. Ведь и гравита­ция, и сама кривизна пространства-времени вовсе не лишены ма­териальной субстанции, поскольку они сами определяются мас­сой больших тел (галактик, звезд и планет), на которые практически не влияют малые тела (люди, животные, дома, само­леты). Именно в этом, насколько я понимаю, смысл общей теории относительности, которая не допускает обратного воздействия малых тел на большие. Поэтому физическая аналогия не слишком удачна — ведь социум и индивиды представляют собой реальную интерактивную систему, в которой происходит постоянный об-

Глава 26. Знание и социальность. О концепции м. Розова

507

мен деятельностью и ее продуктами. Сами люди, как замечает чуть ниже М.А., в своей деятельности определяют характер социально­го пространства, которое в свою очередь диктует им, как действо­вать. Впрочем, это все лишь «эвристические аналогии», которые не претендуют на особую строгость.

О социальности и рефлексии

Перейдем теперь к положениям, выполняющим в рассужде­нии докладчика функции аксиом. Их всего четыре, и я, следуя за М.А., буду обозначать их цифрами. Основное внимание привле­кают используемые в этом контексте термины «социальность» и «рефлексия».

Социальные эстафеты, по М.А. Розову, это воспроизведение непосредственных образцов, определяющее человеческое пове­дение и деятельность (1). Однако мало назвать эстафеты социаль­ными: они еще и социально обусловлены (3), причем различие соци­альности и социальной обусловленности неясно, ибо с самого на­чала заявлено некоторое множество таких образцов. Мы знаем, что люди в массе своей достаточно непослушны, поскольку обла­дают волей и сознанием, а потому никогда не воспроизводят в точности «непосредственные» (видимо, данные им в воспри­ятии?) образцы. Аксиома (2) звучит так: «В условиях наличия язы­ка и речи, которые в свою очередь тоже воспроизводятся по образ­цам, происходит частичная вербализация эстафет и появляются описания реальной деятельности или ее проектов. Такие описа­ния являются элементами изучаемой системы, представляя собой ее рефлексию». Она и аксиома (3) выводятся из аксиомы (1), а сле­довательно, излишни. Последняя аксиома (4) гласит: «Все соци­альные явления представляют собой некоторые программы, кото­рые реализуются на постоянно меняющемся предметном и чело­веческом материале. По своему относительному безразличию к материалу эти явления напоминают одиночную волну на воде. Та­кие волноподобные явления мы будем называть социальными ку-матоидами». По сути дела излишня и она, поскольку различия между воспроизведением образцов, социальными эстафетами и социальными программами выражены неясно. Во всяком случае аксиомы (2)—(4) служат лишь тому, чтобы показать: всякий разго-

508

Раздел. /V. Полемика

вор о «непосредственном» воспроизведении образцов — не более чем недоразумение. Хотя М.А. и в самом деле невысоко ставит волю и сознание человека, по сути неспособного вопреки приве­денным выше словам о взаимодействии людей и социального пространства влиять на свое окружение. Ведь «относительное без­различие» к «постоянно меняющемуся предметному и человече­скому материалу» является свойством (так и тянет сказать — «суб­станциальным», но не буду) социальной эстафеты.

Обратим внимание на то, что слова «образец», «социальная эс­тафета», «социальная программа» используются главным образом для того, чтобы подчеркнуть их стабильность, неизменность в мо­ре изменчивой, слишком человеческой жизни. Они, видимо, при­званы служить «субстанцией социального», хотя извините, суб­станции-то нет.

Однако что же в них, собственно, устойчивого? Возьмем древ­негреческие религиозные представления, скажем, образ (еще одно значение слова «морфе») бога Зевса. Что от него осталось в совре­менной европейской культуре, столь почитающей греков? Фраг­менты литературных сюжетов из античных эпосов и трагедий; ко­пии оригинальных скульптурных изображений; фрагменты живо­писных изображений более поздних времен; само слово, очень редко пишущееся по-древнегречески; способ артикуляции этого слова, точность которого сомнительна; что-то еще. Самое очевид­ное единство этого «образа» состоит в самотождественности внеш­него облика (еще одно значение слова «морфе»). Но ведь это — об­лик человека-натурщика, а не «реального» (Господи, прости!) бо­га. Короче говоря, главное в социальной эстафете — это Идея, но такая, которая не находится в человеческих головах, поскольку там она не может оставаться безразличной к «человеческому мате­риалу».

На фоне сказанного мои соображения по поводу термина «рефлексия» выглядят уже излишними. Так, М.А. Розов отождест­вляет рефлексию с самоописанием системы. Пусть так, не будем спорить об определениях. Но разве такая система, как человек, не способна описывать помимо себя и другие системы? Или всякое описание других систем есть не более чем описание самих себя? Здесь М.А. буквально повторял бы Н. Лумана в не самых ориги­нальных даже для последнего мыслях, а потому не хочется в это верить. Зададимся лучше другим вопросом. А разве такая система,