Глава 16. Междисциплинарное исследование: к понятию и типологии

341

сложилось в том смысле, что в совокупности субъектов научной деятельности не было четкой границы между профессионалами и дилетантами, университетское образование в той же Англии час­тенько уступало по качеству самообразованию, а место научных журналов занимали архивы частной переписки Марена Мерсенна или Беттиныфон Арним. Даже в XVIII в. не было сколько-нибудь четких дисциплинарных границ между физикой и химией, между разными науками о Земле в том смысле, о котором говорит Пет­ров. Это означает, что вплоть до XIX в. дисциплина в науке была скорее исключением, чем правилом, и поэтому еще не задавала основных параметров образа науки.

Все это никак не умаляет того обстоятельства, что уже в первой половине XIX в. началась бурная конституционализация и диф­ференциация научных дисциплин, во многом благодаря укоре­нившемуся представлению об уровнях и типах реальности и соот­ветственно о различии объектов разных наук. Эту идею, разраба­тываемую О. Контом, подхватили многие, в том числе К. Маркс и Ф. Энгельс в трудах, опубликованных под общим названием «Диалектика природы». Такие специально-научные картины ми­ра, в терминологии B.C. Степина, были необходимой предпосыл­кой развитых дисциплин даже еще до того, как в них сложились парадигмальные теории. И если в механике появление таких тео­рий произошло в XVII в. в трудах И. Ньютона, то в химии работы А.Л. Лавуазье и Дж. Дальтона сделали это возможным только в конце XVIII в.

Все это заставляет задуматься над вопросом: в самом ли деле дисциплина, выражающая собой бытие науки как социального института, столь важна для производства научных достижений? Дисциплина, т.е. принципиально коллективная форма научной деятельности, является условием ее существенной интенсифика­ции на фоне систематического вовлечения в науку больших масс населения, их обучения и социализации. Это есть фабрика зна­ния, где оно производится по определенным стандартам, прохо­дит проверку, упаковывается и направляется потребителю. Дис­циплина есть также и, вероятно, прежде всего условие финанси­рования науки из государственного бюджета и распределения финансовых ресурсов между научными направлениями, коль ско­ро государственные структуры нуждаются в подобном им контр­агенте — научной бюрократии. В этом смысле дисциплина — необ-

342

Раздел III Прикладные исследования

ходимая форма социального бытия науки как сферы профессио­нального производства, распределения и потребления знания в наше время.

Однако как все это соотносится с идеалом научного знания, предполагающим новизну и истину? Какую роль играют в произ­водстве знания склонности, способности, талант? Каково сравни­тельное значение формальной и неформальной коммуникации для научных достижений? Пропорционален ли рост количества талантливых ученых и реальных открытий развитию научной дис­циплины и умножению публикаций? Является ли дисциплина со-циально-цивилизационным или культурно-историческим изме­рением науки?

Ответ на последний вопрос имеет особую важность в связи со вторым свойством дисциплины, отмеченным М.К. Петровым: дисциплина как массив наличных результатов-вкладов, накоп­ленный деятельностью предшествующих и живущего поколения членов дисциплинарной общности. До какой степени дисципли­на открыта к результатам преддисциплинарной стадии развития данной области знания? Не выдвигает ли дисциплина своеобраз­ные «критерии демаркации» зрелого, собственно дисциплинар­ного знания от знания «незрелого», «донаучного»? Не следует ли тогда исключить Архимеда из истории физики, а Евклида — из ис­тории математики на том основании, что в ту пору соответствую­щие дисциплины не сформировались и этих ученых (интеллектуа­лов, теоретиков, философов) нельзя назвать физиком и математи­ком соответственно? Или, напротив, в понятие дисциплины необходимо ввести представление о ее генезисе? Ясно, что Петров не планировал исключить историю науки из нее самой, поскольку выделял в дисциплинарной общности такую ролевую функцию, как «историк». Однако само определение дисциплинарной общ­ности как «живущего поколения действительных и потенциаль­ных творцов-субъектов» делает эту функцию бессмысленной без указания на ряд поколений, характеризующих дисциплину и даже ее предысторию.

Итак: либо узкое и жесткое понятие дисциплины, диссони­рующее с реальностью самой науки, либо более полное определе­ние, фактически размывающее границы дисциплины, — вот вы­бор, который вынужден делать самоопределяющийся ученый или рефлексирующий методолог.