Глава 14. Язык и сознание как элементы социокода

283

зованием языка только для фрагментации знания в его трансляци­онной (знак) и поведенческой (деятельность) формах существова­ния. Античный тип такой фрагментации выступает как единство индивида и его имени, противопоставленное природному и соци­альному окружению, которое понимается как священный текст. Это так называемое лично-именное кодирование, где еще нет раз­деления поведенческого и знакового на обособленные области со своими основаниями интеграции и социокод объединен в соци­альную целостность через контакт и сопряжение имен в ситуациях коллективного действия. В средневековом, или профессиональ­но-именном, типе кодирования единство группы и текста проти­востоит имени. Здесь поведение и знак реализуются через матри­цу обмена, или систему наследуемых межсемейных контактов, а также через кровнородственную связь вечных (божественных) имен. Хотя оба типа используют языки как средства общения -инструменты коммуникации, трансляции, трансмутации — интег­рирующие структуры этих социокодов (ситуация коллективного действия, межсемейный контакт, кровнородственная связь) оче­видно не принадлежат к реалиям языка в узком смысле, что не ме­шает им оставаться знаковыми отношениями, носителями смыс­ла и значения.

Способ различения античной и средневековой культур, пред­лагаемый Петровым, отнюдь не самоочевиден. Он основан, в частности, на представлении о чуть ли не атомистической приро­де мигрирующего античного индивида, единство архэ¹ которого противостоит социальному и природному миру. Конечно, при­ключения Одиссея, Язона или Кадма - это их собственная исто­рия. Но и король Артур, Ланцелот, Тристан или Роланд являются личностями ничуть не в меньшей мере. И одновременно все они, как феномены культуры, представляют собой некий собиратель­ный образ — архетип. Имя как символ рода также фигурирует как в античности, так и в Средневековье. Поэтому критерий Петрова относится в первую очередь к способу производственной деятель­ности, а не культуры в целом, да и то с большими оговорками. Ведь цеховое (городское) разделение труда, типичное для европейского Средневековья, коренится в античном наследовании профессии у

¹ См. об этом: КасавинИ.Т. Миграционный архетип и его трансформации (пас­тухи и пираты). Мир человека как онтология знания (пространственно-времен­ные аспекты) // Уранос и Кронос. Хронотоп человеческого мира. М., 2001.

284

Раздел II. История познания: принципы и примеры

свободных ремесленников, торговцев, художников, врачей, кото­рым покровительствуют боги и герои, также вступившие на путь специализации (Гефест, Дедал, Гермес, Аполлон, Асклепий). Феодальное же поместье по структуре производства весьма схоже с виллой крупного античного землевладельца в Египте, Греции или Риме. Так что главное и общее в социальном кодировании обоих типов — это практическое отношение между человеком и ми­ром, в котором посредником выступает профессия и конфессия, представленные в форме мифов и ритуалов.

В отличие от первых двух современный тип социального коди­рования Петров называет универсально-понятийным. Его осо­бенность не в новизне самого субъект-объектного отношения, а в его функциональной нагруженности, социальной значимости. Характерным режимом работы этого отношения является сме­шанность генерации и трансляции смыслов. Иными словами, субъект-субъектное отношение не только передает некоторую «мудрость» или «ценное указание» от субъекта к субъекту, но и преобразует их в процессе передачи от абстрактного к конкретно­му, от расплывчатого целеуказания типа «улучшить», «наладить», «пресечь» до программы конкретного действия, направленного на реализацию этих целей. Причем это прописывается и артикулиру­ется в специфических знаковых средствах, главным из которых является книгопечатание.

Петров ссылается на умножение ситуаций нестандартного ти­па по сравнению со стандартными; их соотношение в XVIII-XIX вв. начинает резко меняться в пользу нестандартных, что увеличивает социальную значимость креативного поведения. Анализируя истоки европейского социального кодирования в греческой античности, Петров показывает¹, что с самого начала в европейском очаге культуры постоянно присутствовали нестан­дартные социально значимые ситуации той или иной формы, в которых чистая репродукция, программа, бесконечный повтор либо вообще невозможны (научная деятельность, например), ли­бо опасны. Поэтому европейская социальность первой санкцио­нировала отклонение от нормы как таковой, сделала социально значимыми и подлежащими трансляции такие понятия, как «та-

¹ См.: Петров М.К. Искусство и наука. Пираты Эгейского моря и личность. М, 1995.