Глава 20. Табу, мораль и эпистемология запрета

433

лятива, определяющего решения жизненных задач, формулируе­мых на профанном языке. Именно на этом уровне обеспечивается сохранение и воспроизводство архэ в процессе применения к про-фанной реальности, однако его постепенная трансформация чревата в перспективе даже окончательным обмирщением. Ста­бильность мифа оборачивается своей противоположностью. Не используясь в жизненных ситуациях, миф превращается в мифо­логию, архэ становится экспонатом истории культуры, а исполь­зуясь, миф живет, равно рискуя при этом выродиться в профан-ную практику.

Миф и табу: инцест и убийство кровного родственника

Итак, миф как способ сакральной социализации человека вво­дит в культуру основные ценности, онтологические представле­ния, типы поведения и социальные нормы. Он действует от про­тивного, отрицая профанную повседневность, а затем отрицая и самих богов и героев как нарушающих основные табу. Герои осно­вывают «греховные», «проклятые династии», члены которых не­сут на себе грехи предков (Кадм, Атрей, Каин) и обречены на «веч­ное возвращение» — повторение трагических ситуаций. Табу, на­лагаемое шаманом на «виновные» в человеческих несчастьях объекты и слова, выступает универсальным способом регуляции поведения и трансформации знаково-символического окруже­ния. Таков долгий путь структуризации синкретичного архаиче­ского сознания, отрицания внешнего характера нравственных норм, их недифференцированности от обычая, права и ритуала, преодоления неразделенности индивида и общины. Библия, древнегреческие мифы и эпос дают многочисленные примеры мо­нонорм, развитие, увеличение универсальности и абстрактности которых приводит к выделению специфического морального ре­гулирования. Так, из десяти заповедей Моисея четыре носят рели­гиозный, три — правовой, и лишь остальные три - собственно мо­ральный характер («Почитай родителей», «Не прелюбодействуй», «Не желай чужого»).

Первые фундаментальные табу — на инцест и убийство кров­ного родственника — несли в себе черты включенности человека в

434

Раздел 111. Прикладные исследования

систему кровнородственных связей и задачу ее сохранения. Эти запреты постепенно освобождались от специфических призна­ков, сохраняя только наиболее общее и абстрактное содержание — «не убивай» (шестая заповедь Моисея) и «не прелюбодействуй» (седьмая заповедь Моисея). «Священные символы.., - замечает К. Гирц, — соотносят некую онтологию и космологию с некой эс­тетикой и моралью: их особенная сила исходит из присущей им способности идентифицировать факт с ценностью на самом фун­даментальном уровне, придать тому, что в противном случае было бы лишь действительным, всеобъемлющий нормативный смысл»¹. Но для этого предстояло забыть сложную историю трансформации мифических архэ и деление мира на божествен­ную, праздничную и повседневную части, одновременно усвоив на уровне подсознания урок мифа: позволенное богам и героям в сакральном мире может символически воспроизводиться в празд­ничном ритуале, но строжайше запрещено людям в сфере повсе­дневной реальности. Мы до сих пор читаем без должного пони­мания классические тексты, в которых кровные родственники — Адам и Ева — становятся по божьему промыслу родоначальниками человечества, праведные отец с дочерьми зачинают потомство (история Лота) и, следуя этому примеру, фараоны и короли систе­матически заключают браки на грани сознательного инцеста. На­ши мифические предки, как следует из мифа, религиозных и эпи­ческих источников, постоянно и сознательно посягали на жизнь ближайших кровных родственников: таковы истории Каина и Авеля, Ореста и Клитемнестры, Тантала и Пелопса, Полинейка и Этеокла. Неудивительно, что порочность властителя (лучшего из людей, божьего избранника) издавна стала фундаментом этиоло­гических мифов, объясняющих причины социальных и даже при­родных катаклизмов (история Эдипа).

Э. Канетти проводит различие между двумя типами властите­лей древности. На одном полюсе находится «священный король» — раб множества ограничений, служащий символическим отрицани­ем изменчивой реальности. Он должен находиться постоянно на одном и том же месте и оставаться неизменным, к нему нельзя при­ближаться и его нельзя непосредственно лицезреть. Король на­столько тождествен себе, что не может даже постареть. Ему следует

GeertzC. Interpretation of Cultures. N.Y., 1973. P. 127.