Глава 13. Дэвид Юм. Парадоксы познания

251

дится ожидать, ведь если дано только содержание сознания, то по­знавательный процесс оказывается либо непостижим (факты со­знания эмерджентны, спонтанны), либо невозможен (отсутствует новое знание).

Характерно, что эти обескураживающие выводы самого Юма не особенно смущают. Они и следующий из них скептицизм яв­ляются в сущности уроком скромности для познающего субъек­та, которому не следует преувеличивать возможности своего ра­зума, воодушевляться мифами и идеологемами, переоценивать наличное состояние науки и вообще сохранять критическую ус­тановку — первое оружие настоящего философа. Все это застав­ляет несколько пересмотреть представление о Юме как психоло­ге, или аналитике сознания, а также традиционную интерпрета­цию идеологии Просвещения как века торжества разума. Интроспекция, которую предпринял Юм, привела его к (в той или иной мере явному) выводу о принципиальном несовершен­стве этого метода изучения психики и сознания. Сознание, по­нятое само по себе, являет себя бессодержательным, а радикаль­ный анализ оборачивается скептицизмом, демонстрируя преде­лы разума. Поэтому и Просвещение (сквозь призму Юма) оказывается в большей степени эпохой, когда человек поставил перед собой задачу обуздания разума, овладения самим разумом че­рез полагание ему определенных и разумных же границ. И здесь Юм был последовательнее Канта: вместо того чтобы ограничить ра­зум, чтобы отвести место религиозной вере, Юм ограничил ра­зум, чтобы оставить место только для эмпирической веры как продукта привычки.

Такая философия не годилась для обоснования марксизма как идеологии победы пролетариата и для развенчания политических противников, что легко распознал В.И. Ульянов-Ленин. Агностик и скептик — плохой помощник революции, ведь он во всем готов усомниться и сам толком ничего не знает. Сократический идеал философии, которым руководствовался Юм, вообще встречает отторжение во властных кругах, поскольку не может служить средством непосредственного преобразования общества. По­скольку же он служит в первую очередь формированию независи­мой и критической личности, то оказывается еще и опасным идейным девизом.

252 Раздел 11. История познания: принципы и примеры

Каузальность vs феноменализм

Понятие причинности ведет свое происхождение от повсе­дневного наблюдения над человеческой (прежде всего орудий­ной) деятельностью, в ходе которой воздействие на один предмет приводит к изменению вдругом. В дальнейшем это представление распространяется на область неживой природы. Причинность как фрагмент более общей проблемы детерминизма становится цен­тральной философской проблемой как в метафизике и филосо­фии языка, так в философии науки и теории деятельности. Одна­ко многочисленные дискуссии не приводят к формированию еди­ного подхода к пониманию терминов «причина» и «следствие», но лишь порождают множество интерпретаций.

Возникновение проблематики причинности обязано челове­ческой способности задавать вопрос «почему?» в определенных ситуациях. Под причиной изначально понималосьто, что способ­но породить нечто иное как следствие, а указание на причину да­вало объяснение следствию. Издавна представления о причинно­сти связывались с понятиями силы, власти, принуждения, необ­ходимости, понимаемыми то в обыденно-профанном, то в возвышенно-сакральном смысле. Магия выступила исторически первой проблематизацией причинности; для первобытного чело­века вопрос о причинах событий возникает лишь в экстраорди­нарной ситуации, отклонение которой от обычного течения собы­тий должно найти оправдание. Дж. Фрэзер объясняет магию пере­носом психологической ассоциации на причинную связь реальных драматических событий. Этот «кошмар причинности» (Борхес) находит разрешение в магической космологии, указы­вающей на тайные силы как источник аномальной ситуации. В мифологии и эпосе вопрос о причинах событий возникает пре­имущественно в трагических ситуациях (Эдип, Иов), и ответом служит указание на ее сакральную обусловленность (роком, судь­бой, Божественной волей). Для Платона область причин совпада­ет в сущности со сферой идей, порождающих чувственные вещи. Аристотелевская теория четырех причин (материальной, фор­мальной, действующей и целевой) задавала в целом античную и средневековую парадигмы, нововременная механистическая кар­тина мира оставила из этого набора лишь материальную и дейст­вующую причины.