§ 2. Законодательство и наука права в VI—VII вв. 147

зывается в его руках совершенно неограниченной. Такой же взгляд на византийское устройство встречается иногда и в современной историографии.⁵⁰⁰"¹¹ Но мало-помалу пробивает себе дорогу и про­тивоположное воззрение.

Этим изменением взглядов на византийское устройство наука обязана исключительно историкам; государствоведы, кажется, не принимали в этом научном движении никакого участия. Причина заключается в чрезвычайно слабом интересе у специалистов госу­дарственной науки к византийской истории. Они могли бы обра­тить внимание на то, что правильное определение византийского государственного устройства предполагает, помимо надлежащего использования исторического материала, еще и правильное употреб­ление собственных научных терминов, к числу которых относится и слово «деспотия». Что хотят сказать, когда утверждают, что визан­тийское государственное устройство было деспотией? Каков смысл этой формулы?

Из политических мыслителей нового времени Монтескье боль­ше всех способствовал тому, что термин «деспотия» получил ши­рокий научный оборот. Сам он в качестве примера деспотических государств ссылается чаще всего на Персию, Турцию, Китай, вооб­ще — на восточные государства, но иногда говорит в этом смысле о Римской империи и о Византии. В сочинении «О духе законов», кн. III, гл. 9, говоря о том, что принципом деспотии является страх, Монтескье указывает, в виде примера, на Домициана. В пятой гла­ве VI книги, обсуждая, должен ли государь самолично творить суд, и утверждая, что это допустимо только в деспотии, но никак не в монархии, он приводит свидетельство Прокопия, который расска­зывает, что при Юстиниане во дворце толпилось множество народа, ожидавшего суда самого императора. В двадцать первой главе той же книги Монтескье говорит, что милость составляет важную черту в монархе, но деспот не в состоянии сдерживать высшие сословия, если не будет прибегать к жестокости. Императоры Маврикий, Анас­тасий, Исаак Ангел не хотели никого казнить. Они, прибавляет Мон­тескье, забыли, что они не напрасно носят меч [Рим. 13: 4]. Чтобы разгадать смысл этих примеров, нужно обратиться к анализу того, что сам Монтескье разумеет под деспотией. В кн. II, гл. 1 он опреде­ляет деспотию как такое государство, в котором «un seul, sans loi et sans regie, entraine tout par sa volonte et par ses caprices» [один человек, вне закона и обычая, движет всё по своему желанию и произволу]. Деспотия — это, значит, нечто совершенно бесформенное, полное отсутствие каких бы то ни было законов и обычаев (regie); это — та­кие государственные отношения, где власть имеет чисто личную окраску и не превратилась в учреждение. Вполне последовательно Монтескье, опираясь на сообщения путешественников, говорит, что в Персии не существует никакого подобия государственного совета (V, 14); это, между прочим, и характеризует ее как деспотию. Но

148 Глава II

в дальнейшем определение оказывается уже не столь отточенным: отсутствие законов в деспотии приходится понимать в условном, а не в категорическом смысле. Монтескье говорит нам иной раз, что в деспотии «il ne fait pas beaucoup de lois» [не особенно много законов], иной раз— что там «il n'y a point de lois fondamentales» [совсем нет основных законов] (V, 14). Эти формулы представляют уже значительную неясность. Первая из них основывается на совер­шенно неопределенном количественном признаке, и, кроме того, она говорит не о том, что есть деспотия, а какою она должна быть. Во второй — неясность зависит от понятия основных законов, которое можно понимать или в формальном смысле, или в материальном. Независимо от того Монтескье иногда разумеет под деспотией прос­то дурное управление (V, 18: les plus mauvais empereurs romains).

Ввиду такой неясности термина «деспотия» следовало бы осто­рожнее им пользоваться в применении к византийскому государст­ву. К этому же выводу приходят и некоторые историки, исходя из критического обследования всего относящегося к данному вопросу фактического материала.

Английский византинист Вигу в своем сочинении The Constitution, of the Later Roman Empire, 1910⁸⁵ видит большое сходство в юриди­ческом положении между византийским императором и английским королем. По букве закона, император Византии был абсолютный монарх. Но, как и английский король, он был самым точным образом ограничен традициями и обычаями, которые и общество, и он сам признавали безусловно обязательными. Эти ограничения, по мне­нию Bury, имеют совершенно конституционный характер, т. е. сила их не могла бы быть уничтожена никаким единоличным актом им­ператора.

К числу таких конституционных учреждений Bury относит прежде всего выборность императорской власти. Престол в Византии не был наследственным, и замещение его составляло прерогативу сената и войска. Формально установленного порядка избрания не существовало, но необходимо было, чтобы один из этих органов взял на себя инициативу, а другой согласился.^ХХХ|У Bury признает также в Византии право революции, т. е. право низ­лагать императоров.^xxxv Коронование императора имело значение не только религиозного обряда, но и политического акта, так как пенец возлагался всегда представителем той общественной груп­пы, которая возвела данного императора на престол; если при этом всего чаще выступал патриарх, то он здесь действовал, по мнению Мигу, как представитель избирателей, а не церкви. По требованию избирателей император принужден был давать иной раз определен­ные политические обещания,^ХХХУ1 которые, поскольку в них заклю-

" 1ч-н, русским перевод: Очерки по истории Византии под ред. проф. И. lii'Mi-iMcmi'ia hum 2 СПб. 1912.