§2. Общий взгляд на византийскую философию_____________________41

не суть явления параллельные, но первая составляет продолжение второй. Тем не менее он не вовсе отрицает различие между той и другой философией, только он видит его не в источниках, а в харак­тере обработки источников. По его мнению, византийские философы или, как он их называет, «les scholastiques de Byzance» [византийские схоласты], будучи эклектиками, довольствовались примирением только крупнейших систем — Аристотеля, Платона, Зенона, Пифа­гора, а западные схоласты «scrutaient et approfondissaient davantage des principes de Peclectisme grec» [испытывали и углубляли дальше начала греческого эклектизма]. Византийцы держатся существа каж­дого вопроса (s'en tiennent au fait [держатся факта]), его аналитичной и положительной стороны, а западные ищут les causes de fait [причи­ны фактов]. Одни раньше оканчивают индукцию, другие исследуют проблемы дальше. Философия византийцев и латинян одна и та же, но на Западе она более развита и прогрессивна. Но это — только вообще, отдельные же византийские мыслители, как Максим Испо­ведник, Фотий, Анастасий Синаит и другие, по глубине своего проникновения в суть дела не уступают ни одному из выдающихся мастеров Запада²⁴.

Таким образом, Катуар не упрекает, как другие, византийскую философию в бедности и бесплодности, отличие ее от западной он видит не в отношении к античной философии, а только в характере обработки источников.

Имея в виду зависимость русской образованности, особенно древнерусской, от византийской, можно было бы ожидать, что в рус­ской литературе вопрос о существенных признаках византийской философии привлечет к себе не меньше внимания, чем на Западе. И действительно, мы находим в русской литературе несколько попы­ток определить общий характер византийской философии, которые заслуживают внимание уже по одному тому, что ставят вопрос сов­сем иначе, чем западные ученые. А именно, в то время как Ибервег, Крумбахер и, отчасти, Катуар сводят это различие между западной и византийской философией на разницу в источниках и в способах их обработки, русские ученые указывают на различие в самом содер­жании философских учений на Западе и в Византии.

Одно из самых замечательных мнений о византийской филосо­фии принадлежит И. В. Киреевскому и было высказано им первый раз в статье 1852 г. «О характере просвещения Европы и его отноше­ние к просвещению в России».

«Схоластика, — говорит Киреевский, — была не что иное, как стремление к наукообразному богословию. Ибо богословие было тогда и высшей целью и главным источником всякого знания. Задача схоластики состояла в том, чтобы не только связать понятия бого­словские в разумную систему, но и подложить под них рассудочно-

²⁴ A. Catoire. Philosophic byzantine et philosophie scolastique — Echos d'Orient, t. XII. 1909стр. 193-201.

42_______________________________________________^^_____Введение

метафизическое обоснование. Главными орудиями для того были творения блаженного Августина и логические сочинения Аристо­теля». «Начиная от шотландца Эригена до XVI века, может быть, не было ни одного» богослова, который бы не пытался свое убеждение о бытии Божием «поставить на острие какого-нибудь искусно вы­точенного силлогизма. Их громадные труды были наполнены от­влеченных тонкостей, логически сплетенных из голо-рассудочных понятий». От этого, по мнению Киреевского, должна была явиться слепота к тем «живым убеждениям, которые лежат выше сферы рас­судка логики» и которые, если пытаться их основать на силлогизме, неизбежно подвергаются искажению.

«Живое, цельное понимание внутренней, духовной жизни и живое, непредупрежденное созерцание внешней природы равно изгонялись из оцепленного круга западного мышления, первое под именем „мистики", — по натуре своей ненавистной для схоласти­ческой рассудочности; второе преследовалось прямо под именем „безбожия" (сюда относились те открытия в науках, которые разно­речили с современным понятием богословов). Ибо схоластика скова­ла свою веру с своим тесным разумением науки в одну неразрывную судьбу».

Итак, характерный признак схоластики Киреевский видит в том, что она доказывала положения веры одними доводами разума. То, что Киреевский называет цельное знание, было ей чуждо.

Напротив, «писатели Восточной церкви, не увлекаясь в одно­сторонность силлогистических построений, держались постоянно той полноты и цельности умозрения, которые составляют отличи­тельный признак христианского любомудрия. Ибо не должно забы­вать, что все современное просвещение тогда сосредоточивалось в Византии». Это различие Киреевский ставит в связи с различием восточной и западной образованности. Грекам были известны и дру­гие христианские писатели и языческие философы; тех и других они основательно изучали. Между тем Запад вращался в кругу почти од­них только латинских писателей, а из греческих ему были известны только очень немногие и, главным образом, Аристотель. Греческие мыслители тоже знали Аристотеля, но у них не видно к нему особого пристрастия. Скорее мы замечаем у них предпочтение, оказываемое Платону, и это потому, что самый способ мышления Платона пред­ставляет «более цельности в умственных движениях, более теплоты и гармонии в умозрительной деятельности разума». Говоря о визан­тийской философии, Киреевский имеет в виду, главным образом, писателей, живших после разделения церквей. Их философские уче­ния, на взгляд Киреевского, тем выгодно отличались от схоластики, что они возвышали «разум от рассудочного механизма к высшему, нравственно свободному мировоззрению».

Это различие между западной и восточной философией он объяс­няет, во-первых, различием в понятиях, которыми пользовалась та и